Нервная, почти истерическая реакция Александра Дугина на события в Иране выглядит не просто как очередной всплеск Z-риторики, а как симптом куда более глубокого кризиса — идеологического, политического и, в конечном счёте, экзистенциального. Формула «для России прозвенел последний звонок», произнесённая им после сообщений о ликвидации верховного лидера Ирана Али Хаменеи — это не столько анализ, сколько исповедь человека, остро чувствующего приближение развязки.
Дугин напрямую увязывает судьбу России с исходом нынешнего противостояния между Ираном и американо-израильским тандемом. В этом, как ни парадоксально, он отчасти прав лишь отчасти. Ведь если правящий режим в Иране устоит, ключевая цель, которую прежде всего преследовал Израиль, достигнута не будет. Иран в его нынешнем виде продолжит оставаться источником экзистенциальной угрозы для еврейского государства — через прокси-структуры, ракетные программы, влияние в регионе.
Однако даже в этом сценарии Иран выйдет из противостояния ослабленным. Его военные возможности будут подорваны, геополитический манёвр — сужен, а экономическое давление усилится. Речь идёт как минимум о краткосрочной, а возможно и среднесрочной деградации потенциала. Тем не менее, это будет «ослабленный, но живой» Иран — а значит, стратегическая проблема для Израиля сохранится.
Если же режим в Тегеране рухнет, регион войдёт в фазу глубокой турбулентности, а эффект домино затронет всех, кто сделал ставку на конфронтацию с Западом. Именно этот сценарий и пугает Дугина. Отсюда его почти паническое восхищение решительностью президента США Дональд Трамп, которого он одновременно называет «чистым злом». В этой логике Трамп — не столько политик, сколько инструмент судьбы, без колебаний ликвидирующий режимы, объявленные врагами.
Проецируя иранский сценарий на Россию, Дугин фактически признаёт: выбранная Кремлём стратегия себя исчерпала. Иллюзия «нормальной жизни», попытка делать вид, что страна может вести масштабную войну и одновременно сохранять внутреннюю стабильность, больше не работает. Его призывы к тотальной милитаризации, кадровым чисткам и новой мобилизации — это не рецепт победы, а признание тупика.
Показательно и другое: Дугин предлагает переименовать войну против Украина в «Меч Катехона», словно магическое название способно изменить реальность. Это уже не идеология в строгом смысле, а архаический ритуал, попытка заклинанием остановить распад. Ирония в том, что одним из главных идеологов этой захватнической и, по сути, бессмысленной войны был именно он сам.
Факты, от которых невозможно отмахнуться, говорят сами за себя. Россия под руководством Владимир Путин уже потеряла, по разным оценкам, от миллиона до полутора миллионов человек — погибших и раненых. Это демографическая катастрофа, последствия которой будут ощущаться десятилетиями. Экономические потери исчисляются сотнями миллиардов долларов недополученной прибыли на фоне колоссальных военных расходов и ускоренного отката экономики к краю пропасти.
Социальная ткань общества разорвана. Милитаризация сознания сочетается с нарастающей усталостью, цинизмом и скрытым отчаянием. В таких условиях всё чаще вспоминается классическая формула о «русском бунте - бессмысленном и беспощадном». Запах этого бунта, как бы ни пытались его заглушить пропагандой, уже чувствуется в воздухе.
И здесь Дугин, как ни странно, оказывается одним из самых чувствительных барометров. Он понимает лучше многих, что продолжение нынешнего курса почти гарантированно ведёт к личному краху Путина и к тяжелейшим потрясениям для страны. Его публичный вопрос о том, готова ли Россия к сценарию ликвидации верховной власти - это не дерзость, а страх. Страх идеолога, осознающего, что судьба диктаторов редко бывает исключительной, а судьба их приспешников и вдохновителей - ещё реже завидной.
В этом смысле «набат», в который бьёт Дугин, адресован не столько обществу, сколько самой верхушке режима. Он интуитивно чувствует: окно возможностей для безболезненного выхода уже закрыто. Исход иранского противостояния лишь ускорит или замедлит неизбежное, но не отменит его. И именно поэтому паника в его словах столь откровенна - это паника человека, увидевшего в чужой трагедии отражение собственной будущей участи.
