Когда официальный представитель МИД России Мария Захарова на брифинге заявляет, что высказывания телеведущего Владимира Соловьёва по вопросам внешней политики являются «частным мнением», хочется прежде всего поблагодарить её — искренне и от души. Потому что столь ценная методологическая подсказка встречается нечасто.
И всё же возникает первый, сугубо риторический вопрос: может ли в принципе существовать «частное мнение» у человека, который ежедневно вещает на федеральном телеканале, полностью финансируемом из российского государственного бюджета, синхронизированном с кремлёвской повесткой и давно утратившем даже иллюзию редакционной автономии?
Или, может быть, Владимира Соловьёва следует рассматривать как независимого блогера, случайно оказавшегося в прайм-тайме «Россия-1»? Тогда почему его «частные вопросы» с удивительной регулярностью совпадают с направлением официальной внешней политики, а иногда и тестируют её границы?
Назвать Соловьёва носителем частного мнения — это примерно то же самое, что утверждать, будто Дмитрий Медведев — убеждённый трезвенник, Маргарита Симоньян — эстетический канон женской красоты, а Тина Канделаки — образец монашеской целомудренности. Формально — слова, по сути — насмешка над здравым смыслом.
10 января в эфире программы «Соловьёв. Live» телеведущий задался «вопросом»: если Россия сочла необходимым начать военные действия в Украине из соображений национальной безопасности, то почему она не может поступить так же в других точках своей «зоны влияния» — в частности, в Армении или Центральной Азии? Это был всего лишь вопрос? Или всё-таки зондаж — проверка допустимости следующего шага?
И здесь возникает ещё один вопрос: с какого момента обсуждение гипотетических военных операций против суверенных государств стало жанром «частной рефлексии», а не элементом пропаганды и давления? Мария Захарова сетует на «диванных аналитиков», которые якобы выдали частное мнение телеведущего за официальную позицию России.
Но разве не сама российская медиасистема десятилетиями стирала грань между пропагандой и государственной политикой? Разве не те же самые спикеры — Соловьёв, Симоньян, Киселёв — выступали коллективным хором, озвучивая то, что потом оформлялось в указы, доктрины и ракеты? И тут — снова спасибо госпоже Захаровой. Она фактически предложила универсальный журналистский шаблон для описания современной, путинской России. Всё нужно оформлять в вопросительной форме. Не утверждать — спрашивать.
Почему путинская Россия так настойчиво воспроизводит логику и риторику государств, для которых «зоны влияния» важнее международного права? Почему путинская Россия так сильно похожа на гитлеровскую Германию? Почему в российском медиапространстве допустимы рассуждения о превентивных войнах, но недопустимы разговоры о собственной ответственности? Почему пропагандисты, десятилетиями расчеловечивающие целые народы, до сих пор воспринимаются как «журналисты»?
И, наконец, почему в международной дискуссии всё чаще возникают исторические параллели — в том числе с нацистской Германией, а имена современных медиа-функционеров сопоставляются с фигурами вроде Юлиуса Штрейхера, главного редактора «Der Stürmer», осуждённого Нюрнбергским трибуналом за разжигание ненависти? Это ведь тоже всего лишь вопросы. Исторические. Неприятные. Но, как нас теперь учат, совершенно не утверждения.
Так, наверное, действительно будет легче. И российскому МИДу — отбиваться от последствий. И пропагандистам — продолжать «просто задавать вопросы». И журналистам всего мира — описывать происходящее, не сомневаясь в том, что даже самые агрессивные формулы можно прикрыть эвфемизмом «частного мнения».
